ОБИТАЕМЫЕ ОСТРОВА

Олег Сулькин, 'Новое русское слово', NRS.com, 14.04.2008

Если считать, что в год в России теперь снимается порядка ста игровых фильмов, то наличие среди них трех очень хороших и десятка крепких середняков может считаться нормальным показателем. Но правильно говорят, что кинопроцесс судят не по срединному слою, а по лидерам. Бывает, один-единственный фильм, как выставочный битюг, тянет всю упряжку. Так было с картиной Звягинцева «Возвращение», а до нее — с «Астеническим синдромом» Муратовой. 2006 год подарил триумвират. Это «Остров» Павла Лунгина, «Живой» Александра Велединского и «Изображая жертву» Кирилла Серебренникова. Кое-кто из критиков к ним добавляет «Мне не больно» Алексея Балабанова, но этот фильм, на мой вкус, не дотягивает до заданной планки.
Среди документальных лент особо выделяется «Блокада» Сергея Лозницы.
Картины-фавориты очень разные и по сюжетам, и по стилю. Но все они «по одну сторону баррикад» — по сторону артистичного и интеллектуального кино, а не по сторону коммерциализации, куда призывно влекут разные там «Дозоры» и «Гамбиты», поддерживаемые мощной рекламной канонадой.
Так получилось, что фильм «Изображая жертву» я посмотрел прежде спектакля по пьесе братьев Пресняковых, из которого он вырос. И должен с удивлением и восхищением сказать, что и то, и другое зрелище достойно похвал. Хороши «оба два», благодаря пониманию режиссером Серебренниковым природы как театрального, так и кинематографического действа.
Это притча об очередном потерянном поколении талантливых никчемушников, которые представлены юным героем-аутсайдером Валькой и сильно рассерженным на жизнь капитаном милиции. В спектакле уместна публицистика, прямое обращение в зал. В кино визуальный пирог печется более изощренно, с использованием эстетики «сырого» видео, почти как в YouTube, и абстрактных анимационных заставок. Парень работает милицейским статистом и напитывается на инсценировках преступлений криминогенным ядом, как полонием-210. В какой-то момент доза зашкаливает, и парень отправляет на тот свет всю свою семейку. Срез времени дан остро, почти пародийно, но очень узнаваемо. Матерный монолог капитана в японском ресторане есть смысловой стер-жень трагикомедии. Всем сестрам и братьям он роздал по серьгам, и главный вывод, если опустить крепкую брань, — так жить нельзя. Не ново? Зато верно.
Драма «Живой» Велединского — также непростая конструкция с точки зрения формы. Парень по имени Кир (Андрей Чадов) возвращается с чеченской войны после ранения, он потерял ногу. Потерял он и двух своих близких товарищей, но они уже в облике призраков появляются на гражданке и ходят за Киром по пятам. Он с ними общается, вспоминает войну, размышляет о будущем, но никто, кроме него, их не видит. Как точно сформулиро-вал один из актеров фильма — это «экшн человеческих душ». Да, в мирной жизни царят предательство, зависть, цинизм, продажность, и Киру все это не по нутру. Он-то живой, а реальность вокруг отдает мертвечиной. Горький, трогательный и рвущий душу фильм. Давно в российском кино не было такой честной и художественно состоятельной картины о войне и о людях войны. Редкий по идеологической остроте и этической безупречности эпизод полемики Кира с православным священником (в его роли — Алексей, брат Андрея Чадова). Вспоминаются такие вехи, как «Баллада о солдате» и «Белорусский вокзал». Принципиальная, очень важная для национального самосознания России картина. Предыдущий фильм Велединского «Русское» тоже интересен и самобытен, но новой своей работой режиссер совершил подлинный прорыв.
Скорее всего, главными российскими премиями года увенчают «Остров» режиссера Павла Лунгина («Такси-блюз», «Свадьба», «Бедные родственники»). Это попадание в точку во многих смыслах. Такой экзальтированной и пуританской духовности, как в «Острове», от российского парижанина Лунгина мало кто ждал. Он прославился бравурными фильмами-высказываниями на злободневные темы, которые воспринимались в России некоей укоризной: мол, живу в Париже, а трепыхания «славянской души» чувствую зорче и тоньше. Великолепен Петр Мамонов в роли священника, отмаливающего в дальнем монастыре где-то на русском Севере свой давний и не-избывный грех. На той, давней войне он предал соратника, спасая себя от смерти, и вот теперь несет крест к своей Голгофе.
Картину Лунгин снял в необычной для себя скупой, строгой, «иконописной» стилистике. Но в главном он ос-тался себе верен, нащупав злобу дня. И опять обошел на полкорпуса российских коллег, сняв квазирелигиозную, очень «нужную» православную картину, которую, понятное дело, официальная церковь тут же стала поднимать на щит как своего рода учебное пособие для самоусовершенствования. При всем восхищении достоинствами фильма мне показалось, что с елеем режиссер перестарался, сгладив острые углы. Нет внутренней борьбы у кающегося грешника, а так не бывает, как гениально показал Толстой («Отец Сергий»).
А художественной вершиной киногода для меня стала скромная часовая черно-белая документальная лента Сергея Лозницы «Блокада». О трагедии Ленинграда и ленинградцев написаны сотни книг и сняты десятки фильмов. Но осаду режиссер увидел новым взглядом, в котором мальтузианский холодок парадоксальным образом сочетается с горячей, но сдерживаемой нежностью. Нарастание одичания и отчаяния показано сменой хроникальных кадров. В первых кадрах мы видим оживленную толпу людей, затем тревоги, бомбежки, пожары, разбор завалов, голодные очереди, убитую девочку, трупики на саночках, вычерпывание воды из канавы. В конце блокады это уже стойбище странных существ, прошедших ад. В беспощадной картине вроде бы нет сердечности, но ее несложные шифры довольно легко разворачиваются в картину антибытия, которую следует знать поколениям, не испытавшим ужасов блокады. Как горький урок, как беспощадный, но столь важный опыт.