ВОЗВРАЩЕННЫЙ ИЗ СМЕРТНОЙ БЕЗДНЫ

Андрей Шемякин, www.tvkultura.ru, 27.01.2008

27 января ежегодно отмечается в России как День снятия блокады Ленинграда. Хроника блокадных дней – в скупых дневниковых записях простых ленинградцев, в чеканных строфах Анны Ахматовой, в музыке Дмитрия Шостаковича, в бесстрастной кинолетописи оказавшихся в осажденном городе операторов-документалистов. Ко дню снятия блокады на телеканале «Культура» приурочены показ художественного фильма «Жила-была девочка» (27 января в 10:40) и – в рамках ретроспективы «Фестивальное кино. Вне конкурса» – документальной ленты Сергея Лозницы «Блокада» (22 января в 00:45). Представляя этот фильм, ведущий программы «Документальная камера» Андрей Шемякин подчеркнул, что споры вокруг этой ленты Сергея Лозницы не утихают до сих пор – в первую очередь потому, что по воле режиссера зритель как будто становится очевидцем событий блокадных дней.

Андрей Шемякин:
Лозница – чрезвычайно интересный режиссер, каждая его картина привлекает к себе внимание и вызывает споры чем дальше – тем больше. Сейчас его называют «ярким представителем ленинградской школы», хотя начинал он раньше, картиной «Сегодня мы построим дом», созданной вместе с Маратом Магамбетовым. Потом были такие картины, как «Полустанок», «Поселение», «Фабрика», «Портрет»… Лозница активно экспериментирует с формой – настолько активно, что иногда кажется, что кроме формы для него ничего не существует. Питерская школа щедра на всякие формальные новации, одна из них – так называемый «медитативный кадр», когда камеру включают и все, что попадает в ее поле зрения – фиксируется на пленку. Лозница довел этот прием до совершенства и сделал своим главным орудием, основой своего метода. Этот метод развивался от картины к картине, и в какой-то момент появилось ощущение определенной усталости, отработанности приема. И вдруг фильмом «Блокада» Лозница совершенно заново заявил о себе. Как будто родился новый режиссер, при этом в чем-то хорошо известный.
Фильм получил главные призы на наших российских фестивалях – и на питерском фестивале «Послание к человеку», и в Екатеринбурге на фестивале «Россия», и на «Сталкере» приз критики, и в Украине, на фестивале «Контакт», – Гран-при. Тем не менее награды только стимулировали споры по поводу картины. В чем же дело? Дело в том, что в картине «Блокада» Лозница создал «эффект присутствия». В принципе, наши самые существенные споры сегодня связаны с фильмами о прошлом, с монтажными фильмами, где так или иначе переосмысливается хроника. Лозница в данном случае делает нечто прямо противоположное: он создает такое ощущение, как будто вы находитесь внутри кадра.
Мы знаем, что блокада началась не сразу, что город вползал в этот ужасающий режим военного положения постепенно. Лозница показывает, как сжималось блокадное кольцо, как город привыкал к этому новому и страшному для себя положению, как появлялись мешки с песком, аэростаты, как заклеивались окна… Более того, он добивается эффекта, как будто мы слышим каждый звук, каждый шорох. Эффект присутствия совершено феноменален. И вот, начиная с какого-то момента, мы как будто погружаемся в жизнь города, забываем о том, что мы смотрим кино. На экране – хроника, в которой ограничен выбор сюжетов и ситуаций; хроника, которая тысячу раз была использована – но ощущение такое, что Лозница промыл нам глаза. И вдруг в самом конце ленты вся эта концепция абсолютно полного жизнеподобия переворачивается. Лозница вводит совершенно другую точку зрения, которая заставляет по-иному посмотреть на кинолетопись блокадных дней.
Хроника блокады изначально снималась без всякого плана. Операторы возвращались с фронтов в августе-октябре 1941 года. Кто-то был ранен, кто-то болел. И постепенно созрела идея снимать все, что происходит, постепенно возникло чувство уникальности происходящего в городе на Неве. И с какого-то момента эта хроника уложилась в некий сюжет, который можно воспринимать и как некий набор метафорических кадров. Эта хроника использовалась многократно; более того, в 60-е годы в Ленинграде существовал план, согласно которому нужно было раз в году выпускать какой-нибудь фильм о блокаде.
Прошли годы. Тема блокады отодвинулась куда-то вдаль; многие вещи, касающиеся Великой Отечественной войны, сегодня звучат по-другому. Но Сергей Лозница возвращается к этому этапу истории страны не для того, чтобы пересмотреть значимость самой блокады: он прежде всего говорит о съемках, он судит саму хронику – то, как снимали и что снимали.
Существовало очень важное противопоставление: в 40-е – 50-е годы (что совершенно естественно) блокада воспринималась прежде всего как великий подвиг. Начиная с 60-х в этом же сюжете стали видеть и другое: огромное, почти невыносимое страдание. И кадры подвига и кадры страдания спорили друг с другом, порой очень сильно. Лозница же как будто возвращает нас в ту эпоху и нивелирует этот спор вплоть до того момента, когда вводит собственную точку зрения. Существует мнение, что блокада фактические не снята, что есть только некоторые эпизоды, связанные, например, с тем, как берут воду в Неве. Но таких кадров очень мало. В основном же кадры блокадной хроники стали почти символами, эмблемами. Лозница сумел вернуть этим кадрам первоначальную чистоту и первозданность. Он почти не вводит метафорических кадров – что тоже является одним из способов вернуть нас в то время. Но все это в конечном счете делается для того, чтобы оценить съемку в осажденном городе как особую хроникальную концепцию, с которой, естественно, режиссер спорит. В финале режиссер разрушает стереотипы восприятия, тем самым начав очень серьезную дискуссию, которая продолжается и по сей день.