БИТВА ЛЕБЕДЕЙ

Марина Палей, www.facebook.com/marina.palei.3/posts/10153187388118837, 02.11.2015, 02.11.2015

«Событие», режиссёр Сергей Лозница

1

Мне понадобилось несколько недель, чтобы немного дистанцироваться от этой киноленты. То есть хоть на пару шагов отойти от той, колоссального размаха, трагедии, где нет героя, а хор и зрители обречены на медленную, но неумолимую гибель — социальную, нравственную, физическую. Смерть, которая сегодня для нас очевидна.
Да: я — одна из тех людей, кто стоял на улицах, набережных, площадях. Кто испытал упоение надеждой и — это главное! — чувство личной ответственности за современную историю родины. Я была и остаюсь одной из тех, чьи надежды погибли.
Но память о нас — сохранится. Когда я писала этот текст, узнала, что фильм «Событие» уже вышел в кинопрокат Украины. Надеюсь, это только начало..

2

Сергей Лозница снял фильм об августовском путче 91-го.
«О путче» — если иметь в виду семантико-хронологическую канву. В более глубоком, философском толковании этот фильм, на мой взгляд, повествует о той исторической развилке, которую страна — в который уж раз! — не смогла пройти плодотворно. Именно так: фильм Сергея Лозницы — о зловещей повторяемости в истории России таких — словно бы заколдованных — роковых, бесплодных развилок.
Конечно, оценивая то Событие ретроспективно, мы стали «умнее». И потому отчётливо видим, что энергии народного противостояния хватило только на одну задачу, а именно: на то, чтобы не допустить реставрации тоталитарного государства. Уточню: не допустить эту реставрацию мгновенно, одним поворотом рычага. Но — вот он, злосчастный недолёт! — народной энергии, тем не менее, не хватило на последующие (последовательные) действия: декоммунизацию, люстрацию, судебный процесс над коммунистическими и кагэбэшными преступниками. И потому, как мы видим сегодня (именно этот взгляд из «мудрого сегодня» и придаёт ленте особую трагичность), тоталитарный кадавр всё равно собрал себя по кускам, по кусочкам, — медленно, но неизбежно, — всё равно собрал и воскрес — как циклопический зомби-монстр из голливудских блокбастеров.

3

Лента сделана на стыке художественного и документального кино. Такой подход востребован самим временем. Как и почему — это тема для отдельных исследований. Ограничимся фактом: данный «метод отражения реальности» становится всё более и более убедительным, обоснованным, мускулистым — словно бы он давно зародился и терпеливо вызревал; наглядный тому пример — решение Нобелевского комитета-2015 по литературе (решение, которое я восприняла с радостью). Что касается Сергея Лозницы, то он, кроме прочего, делает много короткометражных лент — экспериментальных, пронзительно-свежих — именно на этом стыке. У данного направления в искусстве — плодотворное будущее.
Я не рискну предполагать, как именно Сергей Лозница комбинировал художественные и документальные компоненты, — в конце концов, это «ноу хау» автора. Позволю высказать только догадку: в некоторые сцены режиссёр вмонтировал нужный ему звук. Сюда относятся отдельные возгласы и реплики из толпы, речи из транзисторов, громкоговорителей, звуки улицы как таковые. Кроме того, у меня создалось впечатление, что съёмка небольших групп — кое-где могла быть тоже постановочной. Но это, повторяю, профессиональные секреты конкретного режиссёрского искусства; возможно, сам режиссёр был бы против такого анатомо-аналитического «заземления».

4

Кадры документальной хроники взяты из архива Санкт-Петербургской студии документальных фильмов и Санкт-Петербургского отделения Российского государственного киноархива.
Иначе говоря, дело происходит в Питере.
Запечатлена именно «ленинградская часть» августовского путча.
Почему?
Может быть, этот город стал для режиссёра близким. Именно в Петербурге, на той же Студии документальных фильмов, он смонтировал свой фильм «Блокада». А может быть (или так: кроме того), для выполнения таких художественных задач, которые поставлены в «Событии», как нельзя лучше подходит именно питерская камерность. Да: камерность. Москва, словно гигантский орган — пульсирующий, воспалённый — даёт о себе знать только обрывками речей из транзисторов.
И, в силу этой камерности, «декорации сцен» видятся привычными, почти домашними — и очень личными: вот Исаакиевская площадь (перед Горсоветом), перспективы примыкающих к ней улиц, вот здание Комитета по телевидению и радиовещанию, снова площадь перед Горсоветом, набережная Мойки, Дворцовая площадь, снова Исаакиевская площадь, в финале — Смольный. «Ленинград — маленький город», — справедливо сказано в советском классическом фильме.

5

…Машина едет по Невскому — в кабине, из её динамиков транслируется обращение ГКЧП. Позволю себе вставить личное воспоминание.
Утром 19-го августа 1991-го года я услышала по радио интересную постановку. Это было что-то скорбное и, конечно, героическое — о Великой Отечественной войне. Только через несколько минут, хорошо вслушавшись, я обнаружила, что транслируемая речь не относится к радиопостановке — и, главное, — эта речь совсем не из прошлого! Оказывается, за шесть лет горбачёвской оттепели мы успели основательно поотвыкнуть от этой крайне специфической — пыльной, насквозь мёртвой — интонации советских дикторов. Да уж, то была риторика, мягко говоря, «винтажная»:
— Обращение к советскому народу. Соотечественники! Граждане Советского Союза! В тяжкий, критический для судеб Отечества и судеб народов час, обращаемся мы к вам. Над нашей великой Родиной нависла смертельная опасность. Начатая по инициативе Михаила Сергеевича Горбачёва, политика реформ, задуманная как средство обеспечения динамичного развития страны и демократизации общественной жизни, в силу ряда причин, зашла в тупик.
Обратим внимание на ключевые — я бы сказала, ритуальные — советские заклинания: «тяжкий», «критический, «судьбы», «Отечество», «народы», «наша великая Родина», «нависла смертельная опасность», «в силу ряда причин», «тупик».
Господи боже! Все, практически все слова, — ритуальные. Девятнадцатого августа 1991-го года гигантская страна оказалась в заколдованной, заклятой, дьявольской точке, из которой она могла быть отброшена — на 74 года назад! — к самому истоку коммуно-чекистского бандитизма.

6

На неких уровнях — и лирическом, и эпическом — фильм построен как сложная, многофигурная форма противоборства Одетты и Одиллии. На это постоянно указывает музыкальный рефрен: знаменитое Модерато из Второго акта «Лебединого озера». Это музыка — всем хорошо известная — поражает заново. Она чрезвычайно напряжена, она словно воплощает в звуке финальную схватку Добра со Злом; её драматизм — со взлётами надежды и героической самоотверженности — неумолимо отрезвляется грозными трубами похоронного марша.
Чёрное и белое? Так просто?
Да: чёрное и белое. Так непросто.
Чёрно-белая лента. Смена дня и ночи. Ясной погоды и ливня. Подавленности и ликования.
Я считаю — и на то указывают очень многие знаки — что в наше апокалипсическое время (определение, произносимое уже вполне обыденно) — мы подошли к некой черте, для перехода которой должны чётко ответить: «да» — или «нет». Каждый из нас, лично: «да» — или «нет». И никаких «полутонов», «амбивалентного поведения», «сложной, во многом противоречивой исторической личности», etc.
ДА или НЕТ.

7

При моём подсчёте оказалось, что фильм Лозницы состоит из 12-ти фрагментов.
Если я не ошиблась и если это именно оммаж, то фильм «Событие» ясно указывает на свой жанр: поэму. И в памяти зрителя, невзирая на другое время года, закономерно возникает вот это — очень питерское, блоковское —
Чёрный вечер.
Белый снег.
В отличие от фильма «Майдан», сцены здесь короче, действие кажется динамичней — хотя динамика определяется не «событийностью», а непосредственной формой повествования («стиховым размером»). Каждый фрагмент (каждый стих — именно так хотелось бы его назвать), протяжённостью в среднем около трёх-четырёх минут, отделён от другого фрагмента словно бы чёрным занавесом. Сцены-фрагменты, как стихи, имеют очень чётко очерченные рамки — начала и конца. Фраза, жест, звук — всё это — абсолютно точно выверенное, врезающееся в память обрамление. Каждая из двенадцати частей (как и у Блока) имеет свой — непохожий на остальные — ритм, размер, способ рифмовки.

8

Это лирико-эпическая поэма, которая взрывает в зрителе бомбу. Любая секунда этой кинопоэмы провоцирует ответную реакцию: рассказать о том, что было лично с тобой, — и о том, что вот эти лица, которые выхватывает камера, — они все знакомые и родные, это мои друзья (я узнала реальных своих друзей и знакомых — например, членов питерского Демсоюза, тележурналистов, актёров, городских активистов) — и ещё рассказать о том, что эти лица понятны, ты знаешь жизни этих людей, они вполне бы могли быть твоими соседями, сокурсниками, друзьями твоих родителей, но они исчезли необратимо, — и о том ещё рассказать (кому? словно Господу Богу), что в стране твоего детства и твоего языка любое доброе начинание почему-то всегда заканчивается бестолковщиной, приумноженным унижением, кровохлёстом, кровохлёбкой — даже если ты, вот как все эти люди, старался на всю катушку, выкладывался до конца.
То есть: лента — ежесекундно — побуждает зрителя к отклику — к сбивчивому, неостановимому ручью речи и слёз. И я думаю, что если такой фильм просматривается зрителем не в одиночку — то упомянутый поток речи и слёз, едва начавшись, мгновенно прорвёт все шлюзы — и мы уже будем говорить не о кино, — а будем, с заплаканными лицами, — о себе, друг о друге, стране.
В ряду ассоциаций ограничусь отсылкой к рассказу Романа Сенчина — о том, как некий человек пошёл в гости, а там все смотрели телевизор, а по телевизору показывали митинги, живую жизнь на рубеже 80-х — 90-х, а человек давно уж не был жив, — но на экране ему показали, что живым он когда-то всё-таки был! — человек пришёл домой и повесился. Рассказ написан уже лет пятнадцать назад…

9

Один из самых «драйвовых» моментов фильма — появление Путина. Точнее так: Первое явление Путина народу. Ну, пусть ещё не в качестве Богоравного Спасителя сверхнации, но…
Аристотелевский эффект сценического действия — основанный на том напряжении, когда зритель уже «всё знает», а персонаж (здесь: многомиллионное население) и ведать ничего не ведает — срабатывает в полную мощь. Которая даже усилена, по сравнению с аристотелевскими временами, тем, что зритель-то — как раз этим коллективным персонажем и является. И вот он, зритель, видит себя, персонажа, в прошлом — в некой точке роковой необратимости — и хочется ему от ужаса и бессилия — громко орать (мне, по крайней мере, хотелось) — а голоса, как в кошмаре, нет.
… Анатолий Собчак, который, собственно, и привёл Путина к власти, — широким, стремительным шагом — почти летит к зданию Комитета по телевидению и радиовещанию. И вдруг… именно так — «вдруг»… откуда-то снизу экрана, этаким чёртом из табакерки, выскакивает… ну да… Он ещё совсем молод, показан со спины, но уже отвратительно узнаваем. Семенит — как, видимо, положено по протоколу, — исключительно сзади мощной фигуры Собчака. Реплики из человеческого коридора, стихийно выстроившегося ко входу: «Володя!..», «Володя!..», «Володя!..»
Собчак и Путин исчезают в здании. В толпе негромко звучит загадочная реплика: «Показалось…» Ага, словно по поводу нечистой силы. Воспоминание о будущем. Проходит ещё минуты две. И вот… Что это?
Из здания Комитета энергично выходят те же две фигуры, но уже в обратном порядке: Путин — впереди, Собчак — сзади. Такая вот рокировочка. Садятся в машину. Уезжают.
А зритель остаётся. Онемевший, с заледенелой кровью. Может быть, кроме того, с мыслью о том, что шекспировские драмы, где мощный и умный правитель — закономерно! — приводит к власти существо мелкое, серое, подлое (которое его к тому же убивает), — это наша обыденность в полный рост. Наша жизнь, наша судьба, капкан. Мы видим, что — уже тогда — организм общества, которое вдохнуло воздух обновления и вроде бы пошло на поправку, — этот организм пребывал больным гораздо серьёзнее, чем мы могли предполагать, он был обречён.
И вот остаётся зритель один — бесприютно, сиротливо, тревожно, — наедине со своим воспалённым сознанием — в этой страшной тишине режиссёрского молчания. Словесного молчания, я имею в виду, потому что комментариев в фильме нет. Никаких. Ни ответов — ни на скорую руку изготовленного «утешения».
Бесстрастные глаза Истории.
И невозможно отвести от них собственные глаза.

10

Мы видим российский зародыш Майдана. Он просуществовал четыре дня. Это будоражит — прообраз Майдана, его гибель.
Что из поведения людей больше всего поражает в фильме?
Я вспоминаю замечательное выражение Бунина о том, что перед экзаменами Арсеньев испытывал состояние подтянутости и редкой внутренней чистоты, как перед первым причастием. Вот и у Лозницы — люди, совокупно, на улицах, на площадях — создают атмосферу редкой — очень нетривиальной для россиянина! — дисциплины. И даже не потому, что к ней призывают из репродукторов и динамиков. Это пробуждение — в каждом! — собственного сознания, самообладания, бережности к другому. Именно: подтянутость и внутренняя чистота. И видна даже тихая — тоже сдержанная — гордость этой выдержкой, этой неожиданной способностью к самоорганизации. Пьянящее и вместе с тем мощное, очень трезвое чувство ответственности за Историю, Родину, Будущее — да простят мне пафос.
Это была точка кристаллизации. Вот-вот в сложном растворе События мог возникнуть объект красивой, мощной, очень чёткой структуры.
Но — не сбылось. В очередной раз. И не возникла нация россиян. Так они и остались — бесхозные, одиноко бродящие финно-угры, а также разрозненные, неоднородно перемешанные с ними тюрки и татаро-монголы.

11

Финал фильма — Смольный.
Это, на мой взгляд, одна из самых лирических, пронзительных частей.
Здание Смольного снаружи.
Полная тишина.
Зато внутри — ну да: «от гуда дрожит взбудораженный Смольный» — идёт работа по вскрытию и передаче архивов, опечатыванию кабинетов.
Ритм съёмки замедляется, словно бы постепенно засыпает.
Мы, собственно, пришли в цитадель зла. Словно в точку его начала.
Сейчас мы сделаем ещё пару завершающих ударов рыцарским мечом, наскоро ополоснём лицо (как парень в предфинальном кадре) — и можно передохнуть.
Пустые коридоры Смольного.
Спины удаляющихся, после трудной битвы, победителей зла.
Но мы-то уже знаем, что отдыхать было нельзя.
Ни секунды.
Вот поэтому, наверное, зловещий «Танец маленьких лебедей», который идёт на титрах, звучит с особым сарказмом.

12

Это не рецензия.
Даже не знаю, как определить жанр моего текста.
Потому что я — не кинокритик. Просто участник События. Один из миллионов людей того места и того времени — тех, кто попал или не попал в объектив кинокамеры.